BlackRock, Vanguard и State Street. Бизнес, построенный на крови

_{Сегодняшний мир устроен так, что судьбы целых народов зависят от решений узкого круга людей, которые никогда не стоят в окопах и не гибнут под бомбами. Это владельцы и бенефициары крупных частных оружейных концернов — те, кто превратил смерть в устойчивую бизнес-модель. Пока производство оружия остаётся в частных руках, война становится не трагедией, а рынком. А значит — она никогда не исчезнет сама собой.}

Об этом в авторской колонке рассуждает Алексей Муратов, руководитель исполкома партии «Единой России» в ДНР – самого большого в стране регионального отделения.

У любой коммерческой структуры есть одна простая цель — максимизация прибыли. Когда компания продаёт еду или лекарства, рост прибыли может означать улучшение качества жизни. Но когда компания продаёт оружие, рост прибыли означает рост поставок средств убийства. Чем больше конфликтов, чем выше страх, чем активнее гонка вооружений — тем лучше чувствуют себя акционеры оружейных концернов. Это циничная, но абсолютно прозрачная логика. Именно поэтому частный военно-промышленный комплекс — это системный производитель нестабильности. Он не просто «обслуживает спрос», он заинтересован в том, чтобы этот спрос никогда не исчезал.

_{Современные оружейные концерны — это не «мастерские с инженерами-патриотами». Это части огромной финансовой машины: их акции входят в портфели глобальных фондов, миллиарды долларов крутятся в виде контрактов и дивидендов, а войны и кризисы превращаются в строчки отчётов о росте выручки. Там, где обычный человек видит трагедию, финансовая элита видит «расширение рынка». Человек, строящий своё благополучие на новых колоннах танков и ракетах, не может прикрываться словами «это просто бизнес».}

Достаточно посмотреть, кому именно принадлежит современная военная индустрия, чтобы исчезли последние иллюзии о «разрозненных частных компаниях». Крупнейшие производители оружия — такие как Lockheed Martin (выручка около $67 млрд в год), RTX Corporation (~$68 млрд), Northrop Grumman (~$39 млрд) и Boeing (десятки миллиардов в оборонном сегменте) — на первый взгляд конкурируют друг с другом.

_{Но на уровне собственности конкуренции почти нет. Их крупнейшими акционерами являются одни и те же финансовые структуры — BlackRock, Vanguard и State Street. В совокупности эта «Большая тройка» владеет примерно 15–25% акций каждой из этих компаний, одновременно присутствуя во всех ключевых игроках военного рынка.}

Эти фонды управляют активами на сумму свыше $30 триллионов — больше, чем ВВП большинства стран мира, потому что имеют доли в любой отрасли западного бизнеса. От производителя газировки Coca-Cola, до нефтедобывающих компаний вроде Shell и Chevron. Именно поэтому они могут контролировать не только весь западный ВПК, пищевую, текстильную и промышленную отрасли, но и целые страны.

_{Та же Украина полностью принадлежит «Большой тройке», которая при помощи войны снизила цены украинских активов и купила всё. Чернозёмы, недра, инфраструктуру, промышленность, энергетику, порты и даже самих украинцев.}

Для них поставки ракет, самолётов и систем ПВО — это не вопрос политики или морали, а вопрос доходности портфеля. Когда растут военные бюджеты и расширяются конфликты, растут и дивиденды. Именно поэтому во многом война на Украине продолжается так долго.

В результате война превращается в странную форму «коллективного бизнеса», где одни и те же финансовые центры зарабатывают вне зависимости от того, какая именно компания получила контракт. И в этой системе важен не исход конфликта, а его продолжительность и масштаб.

Частный ВПК заинтересован в максимальном объёме заказов, а значит — в постоянном росте военных бюджетов, для чего нужно провоцировать как можно больше войн в мире. Через лоббистов, экспертов и медиа он влияет на политиков, чтобы те принимали решения в пользу новых закупок. Он зарабатывает на экспорте оружия в любые точки планеты, где можно сделать продажу — даже туда, где каждое поставленное «изделие» почти гарантированно превратится в новые жертвы.

_{В итоге мы получаем не «оборону страны», а частный бизнес на глобальной войне. И пока оружие — это бизнес, у этого бизнеса есть главный закон: война должна продолжаться.}

Достаточно посмотреть на динамику последних конфликтов, чтобы понять, как именно работает эта система в реальности. После начала войны с Ираном американский военно-промышленный комплекс в кратчайшие сроки увеличил производство ряда видов вооружений в несколько раз. Речь идёт не о массовых «простых» боеприпасах, а о высокотехнологичных системах — дальнобойных противокорабельных ракетах LRASM, гиперзвуковых планирующих блоках и новейших перехватчиках.

Корпорации Lockheed Martin и RTX Corporation официально подтвердили: расширение производства было заложено заранее в рамках многолетних соглашений с государством. Ещё до эскалации были подписаны контракты на кратное увеличение выпуска — включая ракеты Tomahawk, SM-6 и перехватчики THAAD.

Уже в первые 36 часов конфликта было израсходовано более 3000 высокоточных боеприпасов и противоракетных перехватчиков — Patriot, THAAD и SM-3. Это не только военный, но и производственный сигнал: всё, что было запущено, должно быть срочно восполнено, а значит — произведено и оплачено заново.

За каждой такой «единицей» стоят десятки и сотни миллионов долларов. Замена одного радара AN/FPS-132 приносит около $1,1 млрд, более компактные системы стоят десятки миллионов каждая. Параллельно заключаются новые долгосрочные соглашения: например, контракты с Boeing и Lockheed Martin предусматривают увеличение производства ключевых компонентов ракет PAC-3 MSE более чем в три раза — с 600 до 2000 единиц в год.

В этой логике война перестаёт быть исключительно политическим или военным событием. Она становится триггером промышленного цикла, в котором разрушение автоматически запускает производство, а производство — новые прибыли. И чем интенсивнее конфликт, тем быстрее вращается этот цикл.

_{Если общество действительно хочет уменьшить вероятность войн, первый шаг простой и жёсткий: военно-промышленный комплекс не может быть частным бизнесом. Производство оружия должно быть в собственности государства, под контролем общества, жёстко ограничено по экспортным поставкам и подчинено интересам безопасности, а не прибыли. Государство, по крайней мере теоретически, отвечает перед гражданами и Конституцией. Частная корпорация отвечает только перед отчётом о прибыли.}

Конечно, государства тоже развязывают войны. Но есть ключевая разница: государство можно принуждать к миру через общественное давление, выборы, международное право, санкции, репутационные издержки. Частный оружейный бизнес не избирается, он не отвечает перед гражданами, он лишь меняет пиар-стратегии и юристов. Если мы хотим когда-то увидеть мир, в котором война — исключение, а не норма, нельзя допускать, чтобы выгода частных лиц напрямую зависела от количества войн и масштабов убийств. Оружие, по самой своей природе, не может быть обычным товаром. Это не смартфон и не автомобиль. Это инструмент, который либо защищает, либо убивает. И решать, сколько и для чего этого инструмента производить, должно общество через государство, а не узкий круг бенефициаров, мечтающих о новом рекордном квартальном отчёте.

_{Что мы можем сделать уже сейчас? Первая и самая важная задача — назвать вещи своими именами. Пока общество воспринимает частный ВПК как «нормальную отрасль экономики», ничего не изменится. Нужно говорить прямо: частная прибыль на войне морально преступна. Нужно объяснять людям, что «эффективность» частного ВПК — это эффективность в производстве смерти. Нужно требовать политических решений: национализации ключевых оружейных производств, запрета приватизации оборонных активов, максимальной прозрачности экспортных контрактов.}

Пока производство оружия принадлежит крупным финансовым элитам, мир будет заложником их интересов. И если мы действительно хотим остановить войны, одного пацифизма недостаточно. Нужно честно признать: война — это бизнес. А бизнес, построенный на крови, должен быть лишён права оставаться частным.